PL  RU  EN  FR  UA  SR

ИКОНОСТАС СВЕТА


АДАМ СТАЛОНЫ-ДОБЖАНЬСКИЙ


Подпись художника, составленная в форме готической эмблемы из сплетенных между собой первых букв его имени и фамилии: ASD, которые представляют лодку Святого Петра, наложенную на равнобедренный греческий крест.




Ян Сталоны-Добжаньский. ЭСКИЗ К БИОГРАФИИ АДАМА СТАЛОНЫ-ДОБЖАНЬСКОГО

Пожалуй, можно было бы составить две биографии художника, две правдивые, и вместе с тем разные истории его жизни. Первая — происходящая в реальном мире, вторая — история творческой фантазии Мастера. И именно вторая, пожалуй, и является единственной правдивой и важной для нас как для тех, кто воспринимает его искусство. Вторая же, несмотря на иллюзию реальности, на самом деле является второстепенной. Второстепенной из-за ее драматизма, который привел к тому, что Адам Сталоны-Добжаньский окончательно и бесповоротно поселился в мире своей творческой фантазии и художественных замыслов. Он поселился там подобно древним анахоретам, которые жили одинокой, пустынной жизнью, деля ее один на один лишь со своим откровением и со своим собственным... Богом.


А все так прекрасно начиналось в 1904 году на востоке от Киева. Любящая мать, заботливый отец, богатое детство первородного сына уважаемого судьи в Мельне на Черниговщине, в самом сердце Российской империи. Богатое материально, но прежде всего духовно и интеллектуально. Отец, потомок гордого польского рыцарства, помнящего о былых победах на полях Грюнвальда, великий польский патриот, возвращавшийся в родимую сторону после долгих лет сибирской ссылки. А рядом с ним любящая и преданная мать, украинка, наследница старообрядческой культуры, помнящей еще духовность изначальной Киевской Руси, сохраняющей богатство и мистицизм византийской иконы.

Первая мировая война, а потом большевистская революция в пух и прах развеяли этот светлый солнечный пейзаж. Осталась лишь кормовая свекла, ежедневная физическая работа, чтобы содержать скрывающихся родителей и младших сестру и брата, а также надежда на возродившуюся после векового раздела Польшу, куда в 1923 году семья Сталоны-Добжаньских наконец-то добралась на основании польско-советского договора о репатриации. Но и здесь нет места для прежней гармонии и покоя. То было время зарождающихся националистических идеологий, сплочения под национальными и конфессиональными флагами, которые вскоре приведут Европу в окопы нового апокалипсиса, на поля сражений Второй мировой войны. Но Адам Сталоны-Добжаньский все еще принадлежит тому, ушедшему миру, который умел объединять наследие многих культур, народов и вероисповеданий. Ведь он наследник Востока и Запада европейской цивилизации, культуры латинской и византийской, польских и русских национальных традиций. Это не сулит ему ничего хорошего, уже в гимназии навлекая на него враждебность учителей «националистической» ориентации.

Но он все же вкусит еще немного покоя. Во время учебы в Краковской академии изящных искусств (1928-1932), где встретит замечательных учителей и наставников. Эта самая старшая и самая известная польская художественная Академия все еще помнит своих гениальных основателей, тех, кто создал в искусстве чудо «Молодой Польши». Здесь художник получит от проф. Игнация Пеньковского свое творческое кредо: «Мне следует уже называть Вас коллегой и следует, а даже необходимо сказать что-то в напутствие. Вы, конечно, здесь, в нашей Академии за столько лет научились тому, что все искусство — это ничто иное, как логика и принятие решений. Но ведь мы в тайне знаем, что нужно что-то по-настоящему любить. Всего Вам доброго». Почтенный профессор, однако не сказал, что именно за эту тайну нужно заплатить в своей жизни самую высокую цену. За любовь к тому, чему уже объявлен суровый приговор. За честь, веру, надежду и красоту. Ведь как раз начиналось «Время Апокалипсиса» и все традиционные человеческие ценности должны были вскоре быть отменены.

И тогда художник ушел в свой параллельный мир, в котором поселился уже навсегда. В непрерывную работу на строительных лесах и в витражных мастерских, где год за годом создавал он все новые и новые полихромии, мозаики и витражи. Но и здесь он должен был находиться под пристальным надзором своего ангела-хранителя. Поскольку даже эта собственная отчизна не защищала его от агрессии и злобы окружающих. Ведь для каждой из сторон нового, тотального конфликта он был чужим. Именно потому предстал он перед немецким расстрельным взводом, выданный «на всякий случай» ближайшим соседом, светочем культуры и средств массовой информации, как православный, то есть потенциальный союзник нового, советского оккупанта. А вскоре оказался в застенках НКВД, где, несмотря на обещание устроить ему «неожиданную» автомобильную катастрофу или самоубийство, отказался тем не менее от «чести» служить тайным коммунистическим осведомителем в лоне Церкви.

В конечном счете его спасло его мастерство. Он был великим художником, и его искусство было оценено по достоинству и ему были протянуты руки помощи. Среди них были две сильнейшие десницы. Архиепископа Василия, Митрополита Варшавы, предстоятеля Польской Автокефальной Православной Церкви, а также Архиепископа Кароля Войтылы, Краковского Митрополита, будущего Папы Римского Иоанна Павла II. Это они распростерли над Мастером свое покровительство, поручая ему работу в десятках костелов и церквей.

А «Время Апокалипсиса» в котором выпало жить художнику, хоть и не могло уже уничтожить его физически, вовсе не забыло о своих обязанностях. Оно успело поставить на наследии Мастера печать молчания, запрет цензуры, который на несколько десятилетий пережил тех, кто его выдал. Только теперь, более чем через 30 лет после смерти художника в 1985 году, его искусство возвращается к жизни. Возвращается во всем своем богатстве и величии, равном величию шедевров безымянных мастеров средневековья. Ибо уход «в пустыню», как прежде, так и сегодня является единственным путем, достойным Великих Мастеров Искусства. В этом уединении, в тишине сердца могут они начать наконец творческий диалог с самим Универсумом, со своим собственным Богом. И лишь для Него только и творить. А такие произведения незаметно приобретают масштаб, неизвестный повседневности, универсальный, бессмертный, вневременной.

Зрелые работы художника начинают появляться очень рано, уже в годы учебы в гимназии начиная с 1924 года. Именно тогда создается цикл замечательных портретов, которые предвещают появление великого художника. Десятки набросков, рисунки и картины, раскрывающие глубину психики и характера изображенных персонажей. Драматизм и умение показать глубочайшие состояния человеческой психики художник будет в последствии обогащать все новыми творческими открытиями. Наряду с портретами вызывают восхищение созданные в этот период многочисленные эскизы коней, изображенных всегда в драматической позе, подчеркивающей суровую красоту этих все еще полудиких животных.

Свой путь в мистику сакрального искусства художник начал, как это часто бывает, совершенно случайно. Перед самым окончанием учебы, в 1932 году коллега по Академии изящных искусств Ян Цихонь пригласил его помочь при росписи средневековой деревянной католической церквушки в Харклёвой на Подгалье. Достаточно было этой одной работы, чтобы художник возродил в себе свойственное ему восточное, византийское понимание искусства. Искусства как почетного служения иконописца, несущего земле образ и великолепие Неба.

В первых уже самостоятельных полихромиях проявляется огромное восхищение художника народной культурой. Он вознес ее на художественный Парнас руководствуясь очень близкими ему краковскими традициями «Молодой Польши» — польского Art Nouveau, становясь в один ряд с такими мастерами, как Станислав Выспянский и Юзеф Мехоффер. Полихромии в Радоме (1941), Бобине (1943) и в Михалове (1954) можно смело причислить к величайшим шедеврам настенной живописи во всей истории этой области искусства.

Когда, казалось бы, наступил апогей лирического гения художника, погрузившегося в декоративность и сказочность народных орнаментов, он неожиданно принимает вызов, брошенную ему в лицо окружающей его со всех сторон физической и духовной, сначала нацистской, а потом коммунистической катастрофой. Принимает его в новом творческом материале — витраже. Произведения художника перестают быть чудесным, райским садом, который ожидает только мановения ангельских крыльев, они становятся полем битвы добра и зла. Битвы, которая идет в художественном пространстве параллельно с непрестанно увеличивающимся числом земных войн.

А эта битва требует от него уже самого современного оружия. И тогда художник обращается к оружию абстракции, авангарда и кубизма. С непостижимым мастерством владеет он простейшими геометрическими формами из которых строит портреты гигантов духа – пророков, апостолов, святых. Это уже не портреты людей, каких мы знаем по нашему земному опыту, это портреты героев веры способных противостоять всеохватывающему и перманентному Апокалипсису. Этими изображениями он заполняет окна костелов в Тшебовниско (1949-56), Заверце (1955-64), Нысе (1957-60), Вжешчуве (1958), Розвадуве (1953-61), Аннополе (1961), Радоме (1965), Бытоме-Оджаньском (1967) и в Тенчинке (1968-70). Он зажигает их в окнах церкви в Грудке Белостокском (1953-58), в Варшаве-Воле (1959) и во Вроцлаве (1964). Силу рисунка усиливает мощь насыщенных красок, достигающих океанских глубин.

Его искусство восхищает и одновременно тревожит. Тревожит коммунистических правителей, которые в 1962 году, в день вернисажа закрывают обзорную выставку «слишком сакральных» витражей художника и накладывают на Адама Сталоны-Добжаньского цензорский запрет, который должен был навсегда стереть имя краковского мастера со страниц истории польской культуры. Абсолютный запрет на выставки, публикации и на присутствие в средствах массовой информации, в том числе даже в церковных. И конечно же снимают с экранов фильм 1958 года, который как раз вернулся в лучах славы из Венеции, завоевав первое место на Фестивале короткометражных фильмов. Фильм известного польского режиссера Яна Ломницкого показывающий, как под рукой мастера возникают витражи удивительные, поскольку это первые в мире церковные витражи, соединившие лучистость готического стекла с мистицизмом византийской иконы.

Но не эти репрессии для краковского художника наиболее болезненны. «Я боюсь – обращается он однажды к своим близким – за будущее. Искусство и творящие ее художники всегда обладали даром интуиции, даром предчувствовать грядущие дни. А сегодня искусство становится преддверием ада, желает быть посланником смерти. Неужели они видели, что несет нам будущее без традиции, надежды и веры?»

Адам Сталоны-Добжаньский не создал своей школы, у него нет ни учеников, ни последователей. Как наиболее выдающиеся мастере он остается в своей гениальности навсегда непревзойденным, одиноким. Фигура художника исчезает из общественного пространства, его работы — даже те витражные — медленно погружаются в тень. Забытый всеми он умирает в Кракове в 1985 году. В течение последующих 30 лет его художественное наследие иконописца остается неизвестным как для верующих, так и для специалистов — искусствоведам, музейным работникам, богословам. Во многих костелах новое поколение священников даже не знает имени художника, который всего лишь несколько десятков лет назад создал в их храмах высокого класса полихромии и витражи. В некоторых из них фрески художника из-за их загрязнения были покрыты слоем свежей побелки.

Тридцать лет — как те три дня — как раз прошли. Сегодня сакральное наследие Адама Сталоны-Добжаньского, сбросив надгробный камень, предстало в полноте своей славы перед глазами зрителей. Оно стало путеводителем по польскому искусству XX века для зарубежной аудитории. Многих начинает восхищать содержащееся в нем неповторимое множество значений — канонических, художественных, богословских… мистических. Сегодня, замеченное, оно становится путеводителем по польскому искусству XX века для иностранной аудитории. Многие начинают замечать в нем неповторимый художественный, теологический и — самое ценное — мистический феномен.

Мистический, поскольку творчество художника ясно показывает – Небеса в нас. Это не место в пространстве и времени, которым был потерянный Рай, всё еще запретный, запертый огненным мечем, чтобы ничто, даже самые несметные земные богатства, слава, признание не смогли его воскресить. Небеса – словно взывают к нам картины ангельского мастера – это состояние сознания, которое доступно каждому, в каждую минуту, в каждое время дня и ночи, на каждой географической широте и в каждой ситуации, в которой мы как раз находимся. Небеса открыты настежь здесь и сейчас, достаточно лишь позвать их из глубины сердца, и они придут. Адам Сталоны-Добжаньский не напрасно умер для мира, ибо в тот же момент он родился для Небес. И в этот факт не нужно верить, не нужно его объяснять и интерпретировать. Это видно невооруженным взглядом, мистическое видение художника является всеобщим проявлением, доступным нашим органам чувств. Представ перед красотой его витражей, икон, фресок и мозаик мы предстаем пред вратами Небес.


| ГЛАВНАЯ | КОНТАКТ | ХУДОЖНИК | ТВОРЧЕСТВО | КАТАЛОГИ И МАТЕРИАЛЫ | ФИЛЬМЫ | ВЫСТАВКИ | ПАТРОНАТЫ | Deep. © 2011-2017