PL  RU  EN  FR  UA  SR

ИКОНОСТАС СВЕТА


АДАМ СТАЛОНЫ-ДОБЖАНЬСКИЙ


Подпись художника, составленная в форме готической эмблемы из сплетенных между собой первых букв его имени и фамилии: ASD, которые представляют лодку Святого Петра, наложенную на равнобедренный греческий крест.




ВОСПОМИНАНИЯ ХУДОЖНИКА 1984 ГОДА – ИЗБРАННОЕ

Анна, дочь художника: Так кто же из Сталоны-Добжаньских вернулся в Польшу, а кто остался на востоке?

 

А.С.-Д.: Сейчас все узнаешь, по порядку. Владислав служил в Императорской гвардии в Варшаве, был также управляющим поместьями. Он разбирался в лошадях, торговал лошадьми.

 

Владислав, то есть брат твоего отца, но что там произошло?

 

А.С.-Д.: Вот именно, он стал «жертвой чести». Ведь это же скандал, что Сталоны-Добжаньский обманул. Как обманул? Продал четверку коней, прекрасных, буланых с черными гривами и хвостами и с белой полосой на хребте. Ну и по весне один из коней лишился этой полосы, потому что весной кони линяют, и у этого коня нарисованная полоса вылиняла. Но всю осень и зиму полоса не смывалась – художник он был еще тот! Потом был Феликс, то есть мой папа, а потом был Станислав, самый младший. И вот этот Станислав, самый младший, женился неудачно, на девушке, которая прислуживала у него в поместье. Ну, по тем временам худшего падения быть не могло. Мало того, что православная, так еще и крестьянка и к тому же прислуга. По крайней мере Феликс хотя бы женился на такой полудворянке со средним образованием. У нее был собственный конь, собственная комната, служанка, она была личным секретарем господина по фамилии Терещенко. И там она встретила молодого поляка, который тогда приехал на должность судебного следователя. Она только что закончила среднюю школу, в университет не поступила, потому что не было денег.

 

Ну а что Станислав?

 

А.С.-Д.: А Станислава, как только он женился на той служанке, вся семья прокляла.

А поскольку характер у него не был мягким, как и у остальных Сталоны-Добжаньских, то он так сказал: «Как вы, так и я, пожалуйста – до свидания. Я вас тоже знать не желаю». Поэтому детей его на Украине или в России, или в Белоруссии мы не знаем.

 

Когда началась революция вы поехали в Прилуки, и что было потом?

 

А.С.-Д.: И там укусила меня бешеная собака, собственно, это была маленькая собачка. Ну и забрали меня в больницу в Киев. На очень неприятные уколы в живот. Когда меня забирали в больницу, то папа мне сказал: пойди на улицу Бульварную – Кудрявскую, номер дома не помню, может там еще кто-то живет, может Феля Янковская.

 

А кем была Феля Янковская?

 

А.С.-Д.: Это моя двоюродная сестра. Прихожу я туда и говорю как меня зовут, и что я приехал лечиться. А она говорит: «Как хорошо, что ты приехал. Я через две недели уезжаю в Польшу как репатриантка. Я вам из Польши сразу же пришлю приглашение». Через некоторое время из Польши пришло это приглашение. Ну и в Прилуках началось – фотографии, документы, ну и впрямь репатрианты. За документами мне пришлось ездить в Харьков, в польское консульство. Отец ехать не мог, потому что его в любой момент кто угодно мог застрелить.

 

И все это в 1922 году?

 

А.С.-Д.: Уже в 1923 году, поскольку целый год длилось оформление этих документов в Прилуках. Приехали мы в Шепетовку, и тут приходит поезд из Польши. Ну мы пришли, все отлично. Вещи свои уже сдали в багаж, и тут в последнюю минуту оказалось, что не хватает еще одной печати на одной из этих бумаг. Нужно было опять ехать за этой печатью в Харьков. Что делать? Тогда мама так говорит: «Папа ехать не может, Адася я боюсь отпускать. Я поеду, мне ничего не сделают». Представь себе, что в этой Шепетовке, благодаря добрым людям (ведь у нас ничего не было, все вещи поехали в Польшу), мы еще почти месяц сидели, пока мама с этой печатью не вернулась. Когда мы приехали в Польшу, у нас первым делом стали проверять документы. То да се, все поехали дальше, а нас не пустили – в карантинный лагерь в Дорогуске отвезли. Ну а первое, с чем мы там столкнулись – это дезинсекция. Вся наша одежда пошла в дезинсекцию. Что такое дезинсекция? Это такой локомобиль, в который вкладывалась одежда всех тех несчастных, что приехали, и они оставались почти голыми. А там паром под давлением уничтожали якобы всех насекомых. Одним словом, когда нам одежду вернули, то все рукава были до локтя. И все было так помято, что нельзя было выгладить, и вообще там не было чем гладить.

 

Ну хорошо, а те вещи, которые раньше поехали?

 

А.С.-Д.: А нам эти вещи отдали. Наши вещи ждали нас на польской стороне, мы были еще в Советском Союзе, а вещи уже были в Польше. Я как увидел, что творится, – весь этот карантин, полиция со штыками наперевес, то хотел сразу назад вернуться. Я-то думал, что здесь репатриантом триумфальную арку построят. А тут полиция, пограничники, дезинсекция. И в этом Дорогуске мы сидели две недели. Я впервые видел, как мой папа плачет, потому что мою младшую сестру забрали и остригли наголо. А у нее были прекрасные волосы. Я впервые видел, как он плачет, когда увидел ребенка остриженного наголо. Через две недели под охраной полиции нас привезли в Варшаву, потому что мы приехали по приглашению нашего дяди Антония, который был преподавателем в Варшавском политехническом институте.

 

А когда же он приехал из Бесарабии в Варшавский политехнический институт?

 

А.С.-Д.: Этого никто не знал, мы ничего не знали. Когда нас привезли, то в Варшаве маму с сестрой посадили в женскую камеру, меня с братом в другую камеру. И только отец остался в коридоре, потому что в документах было написано, что он судебный следователь. Я так злился, ведь я был старшим братом, уже взрослым, и жалел о том, что мы в Польшу приехали. Первым делом, как мы в эту камеру попали, нас то один, то другой давай расспрашивать – за что же это вы, сопляки, сюда попали? Может думали, что мы карманники, потому что малы мы были.

 

А вы, что?

 

А.С.-Д.: Да ничего, мол, приехали мы, вот!.. Не хотели верить. Пришел дядя Антоний, его спрашивают: «Это ваш брат?» Он говорит: «Да, это мой брат». «А это его жена?» «Да, это его жена». «Вы лично ее знаете?» «Я знаю ее лично». «Это его дети?» Дядя отвечает: «Ну если брат и невестка говорят, что его, то чьи же это еще могут быть дети?» «Вы их раньше видели?» «Как я мог их видеть, они же маленькие, а мы с братом расстались давно». «И еще последнее, а почему они православные?» Понимаешь.

 

Это тоже имело значение?

 

А.С.-Д.: А как же, это был главный ответ на вопрос, почему они нас в Дорогуск забрали, а потом под конвоем в Варшаву, а в Варшаве еще целые сутки держали нас в тюрьме. Когда нас наконец отпустили, то мы поехали к дяде Ксаверию под Варшаву. Там была и квартира больше и воздух, и дешевле было, чем в большом городе. Ведь пять человек приехало. Папа подал документы и заявление на работу в Министерство юстиции. Через два – три месяца он получил должность в Мехове.

 

Когда ты поступил в Академию?

 

А.С.-Д.: В 1927 году я сдал экзамен на аттестат зрелости и экзамен в Академию изящных искусств в Кракове. Академия тогда была в сто раз более прогрессивной и демократичной, чем сейчас. Потому что никому в голову не приходило спрашивать, кто твой отец или кто твоя мать. Прачка или графиня. Никому в голову не приходило спрашивать, почему ты хочешь учиться у этого профессора, а не у другого. Студент мог почти каждые полгода выбирать себе другого профессора. И все понимали, что он хочет еще и это узнать, и тому научиться, это ведь нормально? Я был у Яроцкого и у Дуниковского на скульптуре. Был у Паутша, потом у Пеньковского и Камоцкого. Некоторое время ходил к Мехофферу, так, почти вольнослушателем.

 

Вольнослушателем?

 

А.С.-Д.: Можно было приходить и в другие мастерские. А если было место, то можно было позаниматься. А поскольку я еще и работал, был в правлении «Братняка» – студенческого кооператива, который помогал студентам найти работу, то у меня были какие-то дела к декану Яроцкому, к которому мы пошли со Сташеком Вествалевичем. Уладили мы с ним все дела, поблагодарили и собрались выходить, а он нам говорит: «Вернитесь-ка на минутку. Я вам очень рекомендую, чтобы вы записались на курс к новому профессору, который приедет из Варшавы». Мы его спрашиваем: «А какой предмет он будет преподавать?» «Искусство шрифта». Ну неловко нам было декану сказать, что мы тут на художников учимся, а не на печатников, и это предложение нам ни к чему. Только из вежливости спросили, как долго будет длится этот курс? Он ответил, что предполагается шесть недель, а потом, если будут желающие студенты, профессор продолжит работу в Академии. Людвик Гардовский проезжал из Варшавы на два – три дня, потом возвращался в Варшава, а потом опять приезжал. А потом оказалось, что я не шесть недель ходил на его лекции, а два года, а потом, после Гардовского, 30 лет в Академии искусство шрифта преподавал. На его лекциях было очень интересно, мы сидели до поздней ночи, пока не приходил сторож по фамилии Новак, который говорил: «Господин профессор, не могли бы вы уже закончить занятия, мне завтра нужно в пять утра вставать, чтобы печи натопить, а уже десять вечера, я должен закрыть Академию».

 

А кроме Гардовского, у кого ты еще учился?

 

А.С.-Д.: У Пеньковского, хотя Дуниковский мне говорил: «Оставайтесь у меня на скульптуре, живопись – это ничто». После получения диплома я пришел к Пеньковскому попрощаться, а он говорит: «Ну вот, теперь я могу Вас называть коллегой, Вы ведь уже с выпускник Академии. Я рад, что Вы пришли попрощаться. Хотелось бы что-то сказать Вам в напутствие. За все это время в моей мастерской Вы, пожалуй, убедились, что живопись, а я думаю и искусство в целом, это ни что иное, как только логика и принятие решений. Но ведь мы в тайне знаем, что нужно на самом деле что-то любить. До свидания».

 

А что нужно было сделать для получения диплома?

 

А.С.-Д.: Тогда для получении диплома не нужно было никаких комиссий, и ничего в этом роде. Была дипломная работа, а кроме того нужно было сдать экзамены по обязательным для художников предметам. Это была скульптура и графика, ну и теоретические предметы. И еще я сдавал экзамен по педагогике. Экзамены я сдавал легко, хотя были и комические моменты.

 

Что было комическим?

 

А.С.-Д.: Был профессор Хомоляж, очень симпатичный человек, из Промышленного института, который специализировался в теоретических вопросах. Так он меня спросил: Нужно ли бороться с обучением рисованию в средней школе, или его нужно культивировать? А я написал только: «Aurea mediocritas», что по-латыни значит «Золотая середина». Вызвал меня ректор Паутш и говорит: «Адам, жалко денег, которые Вы за экзамен заплатили, нельзя же обижать профессора». Я говорю: «Господин ректор, а вы как считаете, нужно бороться или культивировать?» А он: «Ну, вы правы, но напишите хотя бы пол страницы. Где это видано, чтобы латинскую поговорку на экзамене писать. Это не вежливо по отношению к профессору. Профессор вам такой ответ не зачтет».

 

И что это тебе в голову пришло именно по-латыни ответить? Ты что на память эти латинские изречения учил?

 

А.С.-Д.: Нет, тогда этому еще в средней школе учили.

 

А когда ты первый костел начал расписывать?

 

А.С.-Д.: Еще во время учебы я поехал расписывать костел в Харкловой на Подгалье. Пришел ко мне мой коллега – Владек Цихонь: «Адам, я болен, ты должен мне помочь». «В чем я должен тебе помочь?» «Ну, костел расписывать». Я говорю: «Как же, я ведь художник по лошадям, куда мне костел расписывать? А кроме того, ксендз тебя от Церкви отлучит, если ты с раскольником в костел придешь». «Нет, это умный ксендз, он знает, что ты будешь в костеле вести себя, как в своей церкви. Ты должен поехать и мне помочь». Ну я и поехал в эту Харклову, работали мы там два года.

 

А почему так долго?

 

А.С.-Д.: Костел сначала красили, фундамент укрепляли, потом башню перестраивали и черепицу укладывали и т.д. Нам там очень хорошо работалось. Ксендз что мог, то нам давал, то мед даст, то тулуп – как Владыка Василий много лет спустя в церкви в Грудке.

 

То есть, вы ездили туда время от времени, не сидели там постоянно?

 

А.С.-Д: Нет, постоянно не сидели. А потом я делая уборку на чердаке нашел там старинное перекрытие с «дембнянскими» полихромиями. Ну и мы эту дембнянскую полихромию почти всю зиму в Харкловой восстанавливали, потом приехали в Краков. И тут возникла смешная ситуация. Ни Шидловский, который был профессором Ягеллонского университета и реставратором, ни Копера, который был директором Национального музея в Кракове, не дали ксендзу денег на перестройку костела и установку в нем этой старинной полихромии. Хотя и ксендз и мы были готовы новую полихромию, которую мы с Владеком сделали, снять и установить на ее место старые доски. Гурали тогда очень бедно жили. В селе Шлембарк была нищета и голод. Семь сотен душ в приходе было всего. У ксендза не было больше денег. Часть досок мы сложили под колокольней, а часть привезли на телегах в Краков.

 

И все эти доски вы нашли на чердаке?

 

А.С.-Д.: Когда костел еще до нас ремонтировали, и те средневековые доски сорвали как немодные, а поскольку доски были хорошие, то из них на чердаке сделали второй потолок, а сам костел покрасили под каменную готику – деревянный такой костел. А костел в Дембне был филиалом костела в Харкловой. И в Харкловой эти полихромии были сделаны в то же самое время, если даже не раньше, чем в Дембне. Когда мы эти доски привезли в Краков и принесли в Музей в Сукенницах, пришел директор Копера и говорит: «Ну, не знаю, подходят ли эти росписи для музея, уж очень новые». А мы с Владеком объясняем, что поскольку это трафаретная роспись, нужно было эти трафареты восстановить, а потом когда делается оттиск, то он ложится на всю поверхность, а здесь ведь нет ни чистой зелени, ни киновари, все цвета мягкие. А Копера: «И все же не выглядит это как музейный экспонат».

 

Вы что, эти доски так тщательно обновили?

 

А.С.-Д.: Мы их вообще реконструировали, потому что во многих местах полихромия стерлась. Ну что делать? А заместитель директора Бычковский, милейший человек, говорит: «А вы возьмите и попробуйте эти фрески немножко подпортить». Вынесли мы эти доски по одной – по две на балкончик в Сукенницах, который выходит на книжный магазин Гебетнера и на улицу Брацкую, Владек Дынар и Владек Цихонь поливали доски водой из ведра, а я по ним ходил, шаркал ногами осторожно, чтобы совсем их не испортить и чтобы хоть что-то на них осталось. А потом опять господин Копера пришел и говорит: «Ну, теперь если я найду какие-нибудь старинные фрески на потолке, то не буду знать, не вы ли их сделали». Вот такая была его похвала. А потом он приехал в Харклову, потому что ксендз написал ему, что передает в дар музею оставшиеся доски, пришел в костел и говорит ксендзу: «Ну где эти доски, которые вы подарить хотите?» А ксендз ему: «Вы, господин, в храм пришли, поэтому снимите сначала шляпу».

 

Так он что, шляпу не снял?

 

А.С.-Д.: Да. А потом ксендз говорит: «Так вы на этих досках стоите». Потому что они были так сложены. «Ох, простите, батюшка!» Ведь костел был в строительных лесах, так что Коперу в какой-то степени оправдывает то, что леса стояли.

 

Может ты расскажешь что-нибудь еще из студенческих лет?

 

А.С.-Д.: В общежитии у Букенмайера с нами жил Вацек Шарбиньский, а фамилия его тогда была Курица.

 

Значит, он потом фамилию поменял?

 

А.С.-Д.: Да. И вот однажды мы узнаем, что у него два ребра сломаны. Что случилось? Как сломаны? Оказывается, в общежитие из дому приехал его приятель Яцек Волк, щуплого телосложения, его уже нет в живых.

 

А Курица как выглядел?

 

А.С.-Д.: Курица тоже был худой, но вовсе не ниже Волка. Волк когда его встретил, обрадовался, говорит: «Привет, Вацек», – и взял его в объятия. А потом все смеялись и говорили: дурак ты, волк, разве ты не знаешь, что у курицы ребра хрупкие?

 

Расскажи, пожалуйста, про ксендза Наздровича из Болешчина.

 

А.С.-Д.: Ксендзу Наздровичу из костела Святых Петра и Павла наша работа понравилась. Он считал, что все очень красиво. Оттуда у меня не сохранилось никаких фотографий, мне там помогали Сташек Вествалевич и Юзек Сенкальский. Так вот, ксендзу все очень понравилось. Он кормил художников и все время говорил, что мы мало едим. Выводил нас на прогулку, чтобы мы слишком долго в костеле не сидели потому что это вредно для глаз. Он считал, что художникам нужно рассказывать пикантные анекдоты. Художники ведь голых женщин рисуют в Академии, значит именно такие анекдоты им нужно рассказывать. Были там и другие истории. Например, про обезьяну стоит рассказать. У ксендза была обезьяна. Эта обезьяна выбегала на двор и сразу же все собаки по будкам прятались. Обезьяна была небольшая, но собаки, телята и лосята ее боялись. Не говоря уже о корове и лошади. Нужно было следить, чтобы обезьяна не пробралась в конюшню, потому что она сразу вскакивала на лошадь и пускала ее вскачь. Лошадь была привязана, поэтому скакала на одном месте и через минуту была вся в поту от ужаса, потому что обезьяна щекотала ее по всей спине. А за обедом эта обезьяна всегда сидела на спинке стула за спиной у ксендза и искала у него в волосах. Так вот, ксендз Наздрович однажды сказал так: «Господа, мне все очень нравится, только еще с той стороны от алтаря на арке нарисуйте Рай, а в раю никаких людей, одни животные, очень вас прошу».

 

Значит, ксендз Наздрович хотел мир немножко исправит после Господа Бога. А когда ты сделал свой первый витраж?

 

А.С.-Д.: Первый витраж я сделал вместе с Людвиком Гардовским в 1945 году, по случаю первого послевоенного Дня шахтера – Барбурки в Горно-металлургической академии, для студенческого праздника. У входа в зал была ниша, с которой нужно было что-то сделать. Мы нарисовали на кальке Св. Барбару и подсветили. Ректором Горно-металлургической академии тогда был Гётель, и он сразу же заказал нам сделать по этой кальке витраж. Витраж мы сделали, а Гётель хорошо нам заплатил. В отличной кованой раме был этот витраж. И госпоже Желлньской, в мастерской которой этот витраж был сделан, он очень понравился. А вот «властям» он очень не понравился. Как только Гётель ушел с ректорской должности, витраж тайком перенесли в костел Св. Барбары, но в окне не установили, чтобы его не было видно. А потом к госпоже Желеньской приехал ксендз Юзеф Бурда из деревни Тшебовниско, который хотел заказать витраж, но денег у него было мало. Госпожа Желеньская сказала: есть здесь один молодой художник, который недавно сделал хороший витраж, может он вам поможет. Ну я и сделал для ксендза Бурды витражи для всего костела. Это был первый костел, для которого я делал витражи, очень хорошо там работалось. У ксендза Бурды тоже весело было: «Вы ничего не едите, по двору все больше и больше кур, индюков и уток бегает, потому что вы ничего не едите». А хозяйка, которая обеды готовила, была как печка. У нее никогда обеды не повторялись, всегда было новое «меню». А работали мы там всего чуть больше месяца, небольшой был костел. Работали там со мной Юрек Ельский, Хеленка Кожец, Юрек Новосельский, Сташек Вествалевич и старший наш коллега – Беньковский. И еще пейзажист Курч, пенсионер, бывший сотрудник налогового управления. Он прекрасно нарисовал Гнезненские врата на стене, то есть, житие Св. Войцеха. И был там еще Адольф Здзярский, старший наш коллега, практикующий католик. Маленький, лысоватый, с усиками, задиристый, который однажды говорит мне: «Наш ксендз, как помидорчик, такой милый, добрый, и такой толстый. Что бы такое придумать, чтобы ускорить ему обмен веществ?» Я говорю: «Хорошо, только никаких глупостей». «Нет, нет, устрою ему невинную шутку». Ну и на следующий день ксендз изменился. Нет его ни за обедом, ни за ужином. Один день, второй день ходит по костелу, неспокойный такой и все рассматривает, и при этом будто молится. И опять на обед не пришел. Когда на третий день ничего не изменилось, мы Здзярскому говорим: «Послушай, Толек, сделай что-нибудь, чтобы ксендз успокоился, иначе возвращаешься в Краков, мы в такой обстановке работать не можем, до этого все было нормально, а теперь ксендз какой-то неспокойный». «Да я ведь ничего такого ему не сделал». «А мы не хотим, чтобы здесь такая атмосфера была». «Ну ладно». На следующий день ксендз на обед приходит с двумя бутылками вина и говорит: «А я уже думал, что меня кондрашка хватит». Я говорю: «Отче, мы сегодня Толеку поставили условие, если он вас не успокоит, то работать с нами не будет, мы в таком настроении работать не хотим, мы ведь видим, что вы волнуетесь». «Да, волнуюсь, и даже хуже, сам не знаю, что со мной была эти три дня». «А что случилось?» «Представляете, приходит ко мне ваш коллега Толек и говорит: «Отче, я извиняюсь, но вы, пожалуйста, проверяйте, что мы тут в храме рисуем, чтобы чего не вышло, когда Владыка приедет храм освящать». Я испугался, спрашиваю, что случилось, а он говорит: «Да ничего не случилось, просто мы хотим расписать храм наилучшим образом, но можем неумышленно изобразить что-нибудь не по-католически». «Как это не по-католически?» «Видите ли, отче, ведь Добжаньский и Новосельский – православные, Беньковский – протестант, Курч – кальвинист, Лески – вообще атеист, а Хеленка сама не знает кто она такая. Только я один настоящий католик, но меньше всего знаю, что в костеле должно быть изображено». «Вот и представьте, в каком я оказался положении. Все проверяю, и мне кажется, что все очень хорошо, но кто знает? Поэтому и волнуюсь».

 

А после Тшебовниско где ты делал витражи?

 

А.С.-Д.: Больше всего витражей я сделал в Заверце. Это огромный неоготический храм, в котором я сделал 36 больших окон. Несколько лет я там работал, у ксендза Богуцкого. Там тоже был забавный случай. Приходит ко мне настоятель храма и говорит: «Господин профессор, я в воскресенье хочу организовать вам встречу с приходским советом, поскольку в совете мнения поделились, некоторые сомневаются, я бы хотел, чтобы вы с ними встретились, я сам на все вопросы ответить не смогу. А они хотят свои пожелания высказать. Впрочем, проект уже одобрен курией, и мне кажется, что все в порядке, но я хотел бы с ними встретится, чтобы потом не было разговоров». Я согласился. В воскресенье, после богослужения, в большом катахетическом зале был накрыт огромный стол. С одной стороны пришли художники, было нас там аж тринадцать человек, с другой стороны – члены приходского совета, которых было почти столько же. Когда все расселись, настоятель встал и говорит: «Благодарю вас, господа художники, что вы пришли, поговорите, пожалуйста, с приходским комитетом. Выслушайте нас, и учтите наши пожелания, а если что-то выполнить невозможно, то объясните почему». Я встал и сказал, что мы с удовольствием все выслушаем, нам здесь очень хорошо работается, с настоятелем у нас нет никаких разногласий, если были какие-то вопросы, мы все уже согласовали. Мы стараемся как можем, чтобы послужить здешнему приходу. А если есть какие-то сомнения, то я отвечу на любые вопросы. И тогда наступило молчание, долгое такое. Потом встал пожилой архитектор по фамилии Пасербиньский и обратился к своему соседу огромного роста: «Господин инженер, ну говорите же, мы ведь из-за вас тут собрались, а то мы все на обед опоздаем. Пожалуйста, говорите. Господин инженер откашлялся и говорит: «Господа, сколько олифы вы добавляете в краски?» Я говорю: «Господин инженер, мы в краски олифу не добавляем». Тогда он посмотрел торжествующим взглядом на всех собравшихся и говорит: «Вот видите, не зря мы здесь собрались, все гораздо хуже, чем я предполагал». Я говорю: «Господин инженер, если только в этом дело, ты мы будем добавлять в краски олифы столько, сколько вы хотите. Мы будем покупать ее в аптеке у господина Пасербиньского, но тогда я не отвечаю за долговечность фресок». «Как это?» «А вот так, не отвечаю, потому что я не умею писать фрески с олифой». «Как же вы беретесь рисовать?» Я говорю: «Вы думаете, я мошенник?» «А сколько лет вы гарантируете вашим фрескам?» Я отвечаю: «Сто лет». А инженер: «Я думаю, вы шутите, а я серьезно спрашиваю, сколько вы гарантируете?» «Господин инженер, я ведь сказал, что гарантирую сто лет, если, конечно, никто штукатурку физически не повредит. Фрески будут держаться столько, сколько и штукатурка, а штукатурка в храме очень хорошая». «Позвольте, что за глупые шутки, а кто это проверит, кто до этого доживет?» Я говорю: «Ну дети наши и внуки проверять будут». «Ну нет, господа, так нельзя». Я говорю: «Господин инженер, вы в каком отделе работаете?». А господин Пасербиньский говорит: «В отделе санитарного оборудования». «Вот и отлично, господин инженер, вы наверное замечали, что в помещении, которое называется туалет, стены внизу всегда масляной краской покрашены?» «Да, конечно, именно для того, чтобы крепче держалась». «А вы замечали, что если кто на углу краску отобьет, то там под краской штукатурка рыхлая и сыплется как песок? Что это значит? Это значит, что если бы я храм расписал масляной краской, то он вскоре лишился бы штукатурки, которая отвалилась бы вместе с фресками. И гарантии на такую роспись больше чем на два года я бы не дал. Впрочем, за такую работу я бы вообще не взялся». И тогда господин Пасербиньский говорит: «Ну зачем нам спорить? Тут среди нас есть юрист, я думаю, что мы согласимся, если художники дадут нам гарантию своей работы, как это по юридическими нормам положено». Юрист говорит: «Конечно, согласимся». «Ну, тогда узнайте, на сколько лет должна быть гарантия». Я говорю: «Не знаю, сколько по закону положено держаться фрескам, но заранее согласен. Хочу только одно вам сказать. Совсем недавно, пару дней назад, был у меня ксендз из соседнего прихода в Мышкове и просил совета, что делать, а то у него в храме фрески трескаются. Трескаются и отпадают. А почему? Да потому, что храм масляной краской расписали, да еще и лаком покрыли, так, что фрески и двух лет не продержались. А я согласен на ваши условия и гарантирую, что наши фрески продержатся столько, сколько положено по закону». Тем временем юрист какие-то бумаги листает. Потом оказалось, что это было строительное законодательство. А господин Пасербиньский, импульсивный такой старик, говорит: «Ну прочтите же нам, что там написано». А тот отвечает: «Ну, здесь написано, что два года». Я говорю: «Ну что ж, господа, выбирайте, или гарантия на два года, по строительным нормам, или на сто лет, по моей норме, без добавления олифы. Так как вы хотите? Тут господин Пасербиньский говорит собравшимся: «А почему вы все молчите, почему никто не выскажется?» А кто-то говорит: «Да потому что все это пустая болтовня ни о чем». Тогда господин Пасербиньский говорит: «Ну что ж, вопрос ясен. Господа художники согласны покупать у меня олифу и добавлять в краски, и будет у меня прибыль. Только тогда они не гарантируют, что фрески продержатся дольше, чем по закону положено. А если они будут рисовать по-своему, то гарантируют, что наши дети и внуки этими фресками любоваться будут. Я полагаю, что лучше все-таки рискнуть и позволить им рисовать по-своему».

 

А в Нысе сколько ты окон сделал?

 

А.С.-Д.: В Нысе было три окна на хорах. Это были самые большие окна, какие я вообще сделал, высотой двенадцать с половиной метров, как трехэтажный дом. Площадь тех трех окон была 106 квадратных метров, ну и еще одно окно в маленькой часовне. Там были сцены из жития Пресвятой Богородицы, поскольку это была часовня Пресвятой Богородицы. А в тех трех больших окнах я изобразил рядами ветхозаветных пророков, апостолов, потом польских святых и гербы польских земель. А это очень красивый собор четырнадцатого века. Там не было никаких забавных недоразумений. Но был у нас там, можно сказать, серьезный момент. Когда мы установили витражи, оказалось, что фигура Апостола Фомы и еще два-три фрагмента требуют коррекции. Нужно было заменить голубые стекла окрашенные содой. Они с большого расстояния оказались светлее, а красные стекла окрашенные окисью свинца оказались темнее, поэтому возник контраст, которого в мастерской не было видно. Поскольку в мастерской смотришь с расстояния нескольких метров на то, что потом видишь с расстояния более 30 метров. Еще окна смотрят на чистое небо, поэтому возникают неожиданные эффекты, и нужно сделать окончательную коррекцию. Мы попросили ксендза, чтобы он оставил строительные леса, объяснив ему, что мы поедем в Краков, по готовым шаблонам господин Риневич вырежет стекла другого цвета, выжжет патину, мы вернемся и поставим стекла без дополнительной оплаты. Но настоятель сказал: «Господа, это такие мелочи, ну кто это заметит, я леса уже должен отдать, буду их разбирать. И дело даже в том, что я за леса должен ежедневно платить, а в том, что витражи такие прекрасные, что никакой ошибки не видно». Я тогда позволил себе ответить ксендзу в несколько резкой форме: «Конечно, нам не видно, но ангелы видят, что сделано не так, и что те «сапожники», которые это сделали, знают, что напортачили». Но это не помогло, леса разобрали и те стекла до сих пор ждут коррекции.

 

Это там была головка ангела из Нысы, которая попала в Австралию, где ее «сплагиатили»?

 

А.С.-Д.: Это голова ангела «Святой Троицы» из Ветхого Завета. Именно этого ангела растиражировали в глянцевом журнале «Польша», который летает в самолетах по всему свету и залетел аж в Австралию. А там кто-то из этого ангела сделал логотип большого показа мод. Польский консул написал мне, что они не имели права не указать имя автора и сделать это без его согласия, и что должны понести ответственность, представ перед судом, и заплатить. Я ответил консулу, что не могу судиться на таком большом расстоянии. Если он считает, что нужно подать в суд, то я даю ему все полномочия, а если он выиграет процесс, то пусть эту сумму предназначит на помощь полякам в Австралии.

 

А какие у тебя были выставки?

 

А.С.-Д.: Персональных было три или четыре. Две в Кракове, одна в Перемышле, а последняя была в Катовицах, и именно эта выставка была закрыта в первый же день, а каталог конфисковали. Сказали, что «молитвенников» издавать не позволят. Потом я хотел этот каталог в Варшаве как макулатуру купить. В Варшаве в Бюро художественных выставок никто не знал, что такая выставка вообще была, хотя я им каталог показывал, я ведь сам его издать не мог бы, а там на обложке написано: Союз художников Товарищества друзей изящных искусств и Центральное бюро художественных выставок. Так что у меня только два экземпляра этого каталога осталось, которые у коллеги случайно сохранились.

 

А где ты узнал, что витражи пришли к нам из Азербайджана?

 

А.С.-Д.: От одного азербайджанского художника, который приезжал когда-то в Союз польских художников с группой советских художников, а я ими занимался. И он все мне точно рассказал, показал исторические данные и даты, когда у них начали делать витражи. Никому в Европе это тогда даже не снилось. Он рассказал, каким образом витражи попали в Польшу: через северную Африку и Испанию, расцвели во Франции и пришли в Германию, а из Германии – в Польшу. А вторая ветвь пошла через Балканы, и даже на Руси была. Только здесь тогда был такой котел, что никакие стекла не сохранились. На Западе не позволяли себе так часто окна выбивать.

 

А о самой технике изготовления витражей вы тоже говорили?

 

А.С.-Д.: Да, я ему рассказал, что каждое такое стеклышко около десяти раз в руках должно побывать, то цвет нужно подобрать, то шаблон приложить, вырезать, потом сложить в целое. А еще проверить, все ли стекла подходят друг-другу, а потом нанести рисунок, отжечь стекло в печи, потом покрыть патиной и еще раз отжечь и еще раз проверить, и наконец – оправить и еще раз проверить.

 

Хорошо, а что значит покрыть патиной?

 

А.С.-Д.: Если нужно сделать тени, то стекло покрывается патиной, сквозь которую свет проходит как сквозь негатив.

 

А рисунок наносится до покрытия патиной?

 

А.С.-Д.: Рисунок наносят и отжигают первый раз отдельно. Или же, если рисунок сделан точно и не слишком толстым слоем, так, что никакая патина его не смоет, то можно отжигать вместе и рисунок и патину.


| ГЛАВНАЯ | КОНТАКТ | ХУДОЖНИК | ТВОРЧЕСТВО | КАТАЛОГИ И МАТЕРИАЛЫ | ФИЛЬМЫ | ВЫСТАВКИ | ПАТРОНАТЫ | Deep. © 2011-2017