PL  RU  EN  FR  UA  SR

ИКОНОСТАС СВЕТА


АДАМ СТАЛОНЫ-ДОБЖАНЬСКИЙ


Подпись художника, составленная в форме готической эмблемы из сплетенных между собой первых букв его имени и фамилии: ASD, которые представляют лодку Святого Петра, наложенную на равнобедренный греческий крест.




Ян Сталоны-Добжаньский. ИКОНОПИСЕЦ

Святой иконописец отправляется в путешествие за пределы нашего мира, в путь, который ведет его не в пространствах, а сквозь время — к дням первоначальным. Но это вовсе не те достопамятные Шесть Дней Творения, времена прошедшие, а эра Царства Небесного, время без времени, эпоха новой земли и нового Неба, которая настанет сразу же после обетованной Парузии, второго пришествия во славе Сына Человеческого. Он входит во врата явленного св. Иоанну Божьего Города — Нового Иерусалима, где будет ему дано познать его святой строительный материал. И этим строительным материалов извечно является красота. Поскольку она бесценна, она может быть передана ему лишь в качестве дара, при условии, что отныне он не будет использовать иного, земного материала для своей работы. Это обязательство накладывает на «ангельского Мастера» ответственность и наивысшие творческие и духовные требования, но и дает художнику значительные привилегии. Оно позволяет ему убедиться в своем собственном Образе и Подобии Создателю Вселенных. Познать, что и он умеет – пользуясь даром своего Отца – создавать творения достойные Нового Иерусалима. Ибо, как утверждает св. Иоанн Евангелист, «принесут в него славу и честь народов» (Откр. 21.26). Этим он отличается от земного мастера, который, погрузившись в дела мира сего, старается создать портрет неизменно падшей и грешной земли. И не важно, порицает и обличает ли он это грехопадение или же восхищается им, — кисть его принадлежит вещам преходящим, второстепенным, тленным. Он сросся с землей и в судный день вместе с ней же и исчезнет.

Святой иконописец свободен от тревог мира сего, он ничего не порицает, ничего не пытается исправить, не хочет улучшить существующую реальность. Более того, он не входит с ней ни в какой контакт и взаимодействие. Он знает, что ее в принципе нельзя исправить. Вместо этого он предлагает иную, преображенную реальность, нисходящую к нам с горы Фавор, изначально полную благодати, гармонии и красоты. Это видение достойно ветхозаветных пророков, но на этот раз оно предвещает не приход Мессии нисходящего с Небес на землю, но выход Нового Израиля с земли вслед за Сыном Человеческим в Небо.

Однако святой иконописец, входя во врата Нового Иерусалима, должен выполнить одно, самое трудное условие — он должен... умереть, Оставить всё мирское позади, отказаться от мирских радостей, от мечтаний и страстей, отринуть земную надежду. Как же он может поступить иначе, если он уже держит в руках дар превыше всех земных наслаждений, эту прекраснейшую, ценнейшую жемчужину из евангельской притчи (Мф. 13, 44-46). И даже если он возвращается в наш мир, то только своей кистью.

Адам Сталоны-Добжаньский умер для мира и умер для самого себя, стал слепым и глухим ко всему мирскому, преходящему, записанному на страницах истории. Он выстроил стену, через которую к нему не доходил гул повседневной жизни. Поэтому было дано ему унести из Нового Иерусалима и бросить на грешную землю крупицы небесной красоты, радости, мощи, лирики. Красоты, что носит имя иконы. Ибо главной его задачей была не роспись костёлов и церквей, не создание фресок, витражей, икон и мозаик. Ему была поручена гораздо более серьезная, а как впоследствии оказалось, гораздо более рискованная миссия. Он стал земным контрабандистом сияния и мощи небесной красоты.

Контрабандистом, потому что земля с давних времен установила эмбарго на красоту и славу Нового Иерусалима и безжалостно наказывает тех, кто посмеет нарушить этот запрет. Тот, кто в своих творениях вспоминает совершенную красоту видимого и невидимого, созданного Волей Божьей, подвергается в современном мире стигматизации, осмеянию и обструкции. Высмеянный, отстраненный от основного течения культуры он подвергается немедленной маргинализации. Его считают вредным бунтовщиком, который нелегальным и непозволительным образом напоминает людям, что... можно иначе. Ведь человек должен забыть о своей Небесной родине, у него теперь новая задача — послушно маршировать в тень в этой рабской процессии подобных ему падших существ, запрограммированных потребителей преходящих дней, погруженных в наркотическую иллюзию о земном рае, который находится прямо за порогом.

Икона пробуждает нас от летаргического сна, призывает сорвать оковы невыносимого шума повседневной жизни, бежать к красоте, свободе, к своей утраченной божественности как Сынов Божьих. Сынов, которым дано право вознести Божью Кисть и вместе со своим отцом, Создателем Вселенных, создавать свою собственную красоту. Икона — это преступление, которое несет спасение. Поэтому так часто икона следует за Спасителем своей собственной Via Dolorosa, в конце которой ждет ее крест... иконоборчества Но это именно он является наиважнейшим доказательством ее святости, как мученическая смерть земного Иисуса подтвердила идентичность небесного Христа. Не всеобщее восхищение и благоговение перед святыми образами, но иконоборчество определяет единственную дорогу, ведущую к Новому Иерусалиму, путь узкий, тернистый, трудный. Каждый, кто наперекор миру и его законам с чистым сердцем становится перед иконой, кого словно плащом окутывает и хранит ее сияние и гармония, тот уже находится в пути к спасению, уже покидает торжище сего мира. Базар, где все является деньгами, а деньги являются всем. А как купишь красоту, если сам не воскресишь ее в себе? Но попробуйте воскресить ее и выйти с ней в «сей мир» – попробуйте предложить ему красоту «не от мира сего». Это как требовать, чтобы мир наконец признал, что он все еще не совершенен, ущербен, что не здесь, а где-то, далеко, за его пределами, находится окончательный ответ. Такая дерзость должна нести за собой — по понятным причинам — примерное наказание.

Юность Адама Сталоны-Добжаньского пришлась на кровавые годы революции и гражданской войны в России, на первые годы большевистского террора. Он видел катастрофу красоты, стоял перед сожженными и разрушенными церквями, уничтожаемыми иконами и целыми иконостасы. Однажды летним днем он стал даже свидетелем чуда, когда под слоем паутины обновились старинные фрески на стенах древнего собора, переоборудованного большевиками в кинотеатр. Но настоящим чудом было то, что он сохранил в своем сердце красоту, которая вела его по жизни сквозь гитлеровский расстрельный взвод, сквозь пыточные камеры коммунистической службы безопасности. Вела его к иконе. Никогда не свернул он со своего пути, никогда не поддался сомнению, не потерял надежды, не покорился силам зла и презрения, которые стали уделом его поколения. Не перешел – как многие его современники – на темную сторону искусства, чтобы воспевать очевидную нищету мира, в котором пришлось нам существовать, чтобы копаться в уродстве и грехопадении, которые мы сами накликали на землю и на свои головы.

Наградой за мужество человеку стала его слава, включающая фрески для 32 костёлов и церквей, а также более 200 витражных окон для более 30 храмов различных конфессий – православных, католических, протестантских. Труд обычного человека достойный рук титана. Впрочем, даже не цифры, а сила творческого видения определяет ценность художественных открытий мастера. Адам Сталоны-Добжаньский вернулся к истокам искусства Церкви, к наследию эпохи предшествующей первому византийскому иконоборчеству. К иконам рожденным от пламени веры, мистического восторга от постижения того, что недоступно нашим очам, от чистоты сердца, от силы нерукотворной.

Да, его иконы, витражи, мозаики и фрески нерукотворны. Это произведения, в которых руку и кисть человека вела десница его Бога и Мастера. Мастер земной только тогда достоин своего Имени, когда послушно следует за своим великим, божественным Мастером, за Создателем видимой и невидимой красоты. Красота работ художника поражает своим великолепием и в то же время простотой. Они бездонны, и в тоже время их легко охватить одним взглядом. Десятки уровней и смыслов содержащиеся в каждом образе кажутся так ясными и понятными, словно речь ребенка.

Витражи Адама Сталоны-Добжаньского открывают наивысший уровень мастерства – тайну так называемой «перевернутой гармонии», то есть гармонии рождающейся от встречи и диалога самых очевидных антиномий. Давайте посмотрим на поразительную монументальность всех без исключения композиций художника, как огромных, так и самых маленьких. Реальная их величина не имеет в данном случае никакого значения, тайна скрывается во внутренней конструкции образов всегда исходящих из уровня миниатюры. Ибо монументальность не рождается из величины, а наоборот, из своей противоположности, из малости, которая повторяясь растет уже не линейно, даже не пространственно, а возводится в n-ю степень. Как гора, величие которой создается множеством составляющих ее отдельных камней, как кафедральный собор, монументальность которого построена из миллиона ничтожных, размером с человеческую ладонь, кирпичей. Витражи художника — это книга миниатюр, которые терпеливо, страница за страницей возводят «Opera Omnia» окончательного монумента.

Следуя далее той же самой дорогой, мы сталкиваемся со следующей степенью посвящения. Это танец крайне чуждых друг другу, то твердых, геометрических, то мягких, назовем их «биологическими», свинцовых прожилок. Они растянуты между Небом и землей, словно канатный мост, который дрожит неустанно во внутреннем диссонансе, внутреннем напряжении. Пока это напряжение, эти колебания сами не станут мостом, на котором мягкая, мимолетная, эфемерная материя земли встречается с кристаллической, совершенной, вечной субстанцией Неба. Обе они с восторгом смотрят на свою противоположность, и этот восторг передается зрителям и овладевает их сердцами.

И наконец мы приближаемся к третьему уровню мастерства. Это глубины текучего света, которые колышутся в кристаллических пластинах стекла. Ибо свет — это бег, движение, стихия, поэтому, желая его поймать, обуздать, нужно познать его структуру. Так, чтобы удержать свет в одном месте и при этом не погасить его. Чтобы, переведя дыхание, он все время бежал к горизонту. И мастер отыскал патину, которую ставил на страже света, чтобы сияние под ней переливалось, искрилось, но улететь не могло. Патину прочную, со структурой китового уса, которая вовсе не укладывается с волной, но тщательно процеживает воды света, разрезает их, чтобы они текли вспять, возвращались назад под стеклянную поверхность.

Кроме мастерства самой формы и цвета есть в витражах художника еще одно воистину коперниковское открытие. Это сдвоенное видение витража одновременно как субстанции живописной, так и материи скульптурной, создаваемой игрой света и тени. Стекла витражей художника представляют собой не только арабески красок, но также и логичную систему светлых и темных пятен, которые при переводе их в черно-белую картину становятся необычайно выразительными «барельефными» композициями. Как уже было упомянуто, плоское изображение приобретает здесь третье измерение — начинает овладевать пространством. Черно-белые фотографии всех прочих, как средневековых, так и современных витражей, утрачивают все великолепие и художественную ценность представленных изображений. В то время как витражи Адама Сталоны-Добжаньского в диалоге черного и белого оказываются не менее мощным, чем живописное, видением скульптурным.

Это величественные монументы веры, скульптуры созданные светом, наполненные красками, призванные к жизни из мира кристаллов. Как же так – в одних лишь кристаллах, геометрических фигурах, квадратах, ромбах, треугольниках улавливать пульс, чувствовать дыхание? Это возможно, если вверяешь свою кисть Богу и смиренно ожидаешь чуда. И тогда это чудо несомненно происходит – и превращает сыновей земли в сыновей Неба. Портреты характеров достойные античных героев. Взгляды, жесты, позы персонажей не оставляют никакого сомнения. Они вернулись оттуда, откуда не возвращаются. И тем не менее они, как пророк Илия, вернулись ради нас. Очи и лики их пылают сиянием иной жизни, которая может стать и нашим уделом. Они молчат, они не должны ничего говорить, их взгляд достигающий глубин человеческих сердец объясняет все. Это Чичероне, проводники на другую сторону истинной жизни. Они нужны нам, а мы нужны Им. Иначе для кого же принимали они пальму мученичества? Ведь не для самих же себя. 


| ГЛАВНАЯ | КОНТАКТ | ХУДОЖНИК | ТВОРЧЕСТВО | КАТАЛОГИ И МАТЕРИАЛЫ | ФИЛЬМЫ | ВЫСТАВКИ | ПАТРОНАТЫ | Deep. © 2011-2017