PL  RU  EN  FR  UA  SR

ИКОНОСТАС СВЕТА


АДАМ СТАЛОНЫ-ДОБЖАНЬСКИЙ


Подпись художника, составленная в форме готической эмблемы из сплетенных между собой первых букв его имени и фамилии: ASD, которые представляют лодку Святого Петра, наложенную на равнобедренный греческий крест.




Ян Сталоны-Добжаньский. ВИТРАЖ

На столе из ДСП длиной 3 и шириной 1,5 метра лежит свиток бумаги. Два верхних его угла прижаты тяжелыми свинцовыми грузами. Свиток, только что развернутый, изо всех сил пытается вновь свернуться в рулон. Лишь под столом ему удается вернуться в исходное состояние, он стекает на пол и там свободно сворачивается в рулон. Так лучше, так он не мешает под ногами.

Стол стоит в центре большой комнаты на двух старых, солидных подпорках. Под столом сундук и несколько картонных коробок. При входе в комнату у стены еще один большой сундук, на нем постель и шерстяное покрывало в народных гуцульских узорах. На противоположной стороне застекленные шкафы, а в них сотни книг, альбомов и папок с документами. На стенах иконы и картины, некоторые в суровых, деревянных, а другие — в старинных с богатой резьбой, позолоченных рамах. Много картин, пейзажи, лошади, портреты. Под окном открытый сверху вертикальный ящик из фанеры. Из него торчат разной высоты свернутые картоны и кальки, одни еще белые, другие покрытые разноцветной мозаикой геометрических пятен, среди которых кое-где смотрит на нас глаз или тянется к нам чья-то рука.

На столе другая рука покрывает еще минуту назад чистый белый лист бумаги густой сеткой линий. Словно следуя невидимому наброску, она быстро и уверенно наносит линии легким движением тонкого рисовального уголька. Рисунок чёткий, но очень легкий, чтобы в любой момент можно было стереть уголь и нарисовать линию в другом месте. Однако это бывает очень редко, по окончанию работы кажется, что это не эскиз, а уже законченный рисунок. Но работа еще не закончена, нужно еще передвинуть свиток бумаги вперед и вновь следующие три метра белого картона заполняются густой сеткой линий, идеально сочетающихся с теми, что исчезли за краем стола. И так пять раз, поскольку длина картона — около 15 метров, поэтому нужно будет пять раз передвинуть его на столе.

Наконец эскиз углем закончен, но это всего лишь первая буква этого долгого рассказа о художнике. Теперь бумага вновь возвращается в исходное положение, вновь на ее углах появляются грузы. Маленькая, с почти полностью истертой щетиной, кисточка погруженная в баночку с черной тушью движется по обозначенным дорожкам. Одни линии чертятся под длинную двухметровую линейку, другие возникают мягким движением руки, третьи — это совершенные круги, сделанные кисточкой, вставленной в петельку тонкого шнурка, придерживаемого в центре круга большим пальцем второй рукой. Кисточка ежесекундно погружается в тушь, каждый раз набирает ее немного, поэтому рисует чистые, безупречные линии, нигде не оставляя капель и не разливая чернил вне необходимой линии. Есть еще одна, чуть более широкая, такая же потертая кисточка. Ее более широкие линии будут создавать основные контуры фигур, овал лица и очертания рук, складки одежды. Будут показывать, где следует применить более широкие свинцовые шины при построении окончательной формы витража.

Только теперь начинает появляться первый элемент готовой работы. Сотни линий образующих сложную, но чрезвычайно уравновешенную композицию, в которой мягкие элементы подвешены на стабильной сетке прямых линий. А всем этим переплетением дирижируют – словно генералы командуют своей армией – распространенные в узловых точках картины мощные круги нимбов. Значит это сцена евангелическая или библейская. Если в одном из нимбов мы заметим форму креста, это значит, что сцена из Нового Завета, поскольку изображен в ней сам Спаситель – Иисус Христос. Наш взгляд фокусируется на ведущих элементах картины — на лицах и руках святых. Глаза, губы, пальцы – удивительные, живые, а ведь они сделаны из острых как стекло кристаллов. Только теперь мы замечаем, что все здесь, снизу до верху, возведено из кристаллов, будто бы само стекло крушилось и складывалось в монументальный образ. Будто бы это не художник владел своей материей, а материя наняла художника, чтобы он служил ей своим воображением, талантом и трудом. И стекло само возжелало рассказать историю спасения, библейскую историю Бога и Его Святого Образа – человека. Ведь оно в виде кристаллов песка было здесь задолго до нас, с третьего дня творения, и помнит все, что было тогда создано десницей Создателя. Оно помните, что в саду Эдема это из него были созданы наши материальные тела. Но оно знало их другими, оно вспоминает их первоначальное, чистое, кристаллическое совершенство. Не знающее греха, падения, страдания. И сегодня оно вновь просит у Бога Его совершенную кисть. А такая искренняя просьба не может остаться без ответа.

Казалось бы, графическая работа уже закончена, но это совсем не так. И вновь бумага возвращается на исходное место, а в разделенные линиями из туши-свинца окошки будущего витража вклеивается фон композиции. Фон картины в одних работах является вещью второстепенной, в других — наоборот, первостепенной. А как здесь? Наоборот, еще как наоборот. Фон картины выливает третье, а точнее четвертое измерение на бумагу картона. Если это четвертое, а даже если и третье измерение, то это и так слишком много для плоской картины. К этому мы еще вернемся, а пока о измерении четвертом. Четвертое измерение уже однажды появилось в искусстве Церкви, минуя то третье – были два измерения плоскости страницы и четвертое измерение – Слова. Это украшенное десятками миниатюр Евангелие, в котором слава Слова Божьего было обогащена красотой живописных миниатюр и самих букв, великолепного шрифта, разноцветных инициалов.

Здесь теперь тоже появляется Слово Писания, строка за строкой заполняя плоскость картины совершенным орнаментом письменных знаков. По сути своего содержания представляющим собой не столько ценное дополнение, сколько основу всей работы. Вот лежит перед нами парадоксальная книга миниатюр, возвышенная до монументального формата архитектуры. Священная Книга, в которой Слово и Образ составляют полноту Вселенной – два единоутробных космоса – духовный и материальный, видимый и невидимый.

Для нанесения букв Священного Писания применяется еще один инструмент – палочка с острым срезом, а фактически целый пучок таких палочек с разной шириной острия. Они дают возможность подобрать соответствующую величину буквы в зависимости от формата самого витража и необходимости композиции. Извлеченный из-под него текст переливается, течет в диалоге сильных и слабых нажимов. Потому что именно палочка позволяет добиться в письме наилучших результатов. Кисточка всегда влажная, всегда наполнена тушью, палочка сначала несет ее в избытке, потом быстро избавляется от своего багажа. Едва влажная она высыхает, буква получается то более, то менее «глубокая» На картоне появляется неожиданный, фантастический эффект рельефа. Более тяжелые, монументальные вертикали не только изгибаются в мягкие дуги и окружности, но и волнами то уходят вглубь черноты, то возносятся к светлой плоскости картона. Линия за линией текут многоэтажные формулы гармонии – несутся в ровных, иератических рядах. Как монастырские песнопения, как шум морских волн, успокаивающие любую горечь сердца.

И вновь рулон картона, который тем временем немного распрямился, укладывается на верхнюю часть композиции на столе. Теперь черный уголь и тушь уступают место красочной палитре. Она не слишком богата, лишь в процессе подбора стекол три, четыре красных цвета положенные на картон превращаются в десятки оттенков. Теперь у нас есть только красный цвет, оранжевый и розовый, в крайнем случае — амарантовый. Каждый оттенок накладывается отдельно, каждый четыре раза заполняет перемещаемые вверх и вниз фрагменты бумаги. Потому что такая работа требует возвратов и дополнений. Она начинается от нескольких главных цветовых пятен, после которых идут следующие, заполняющие меньшие и боковые окошка. После первого идут следующие цвета, после красных зеленые, потом желтые и наконец синие – голубой, ультрамариновый, фиолетовый. Нет только белого цвета, в лучах солнца он был бы слишком интенсивным, гораздо более ярким, чем на картоне и своим сиянием заглушил бы все другие цвета.

Накладываемые таким образом краски создают между собой идеальную гармонию. Совершенную, ибо сломанную, не до конца... гармоничную. Здесь иногда появляются, как в изысканной кухне, удивительные сочетания вкусов, захватывающая дисгармония, которая делает динамичным это, казалось бы строгое шествие цветов. Но это еще не все, здесь — кроме внутреннего диалога красок — мы видим их танец с формами, извлеченными из нарисованных тушью линий. Цвета следуют за ними как овцы за пастухом, ведущим их на отборных пастбища. И еще один сюрприз. Мы ведь видим на бумаге похожих на нас людей – видим лица, глаза, руки святых, столь похожие на наши лица, руки и глаза. Но вдруг мы понимаем, как же они отличаются от нас. Фиолетовые, амарантовые, бирюзовые лики, пылающие багровые глаза — это чисто художественный вымысел, абсолютный художественный авангард. Авангард, а может быть мистическое видение иного, теперь уже воскрешенного человеческого тела, нарисованного всеми цветами радуги Божьей, цветами облаков во время восхода и захода солнца. А в пылающих зрачках огонь Святого Духа неустанно наполняющий души патриархов, пророков, апостолов и святых.

Наконец работа окончена. Еще только широкой кистью чернятся массивные полосы будущих железных брусков, отделяющих и удерживающих в окне отдельные секции витража. Теперь картон становится отдельным произведением искусства. Ибо черный цвет — это самый важенй цвет витража. Как «свет во тьме светит, и тьма не объяла его» (J 1.5), так и витраж добывается из мрака, а мрак перед ним должен отступить. Если не понимающий витражную материю художник создаст слишком светлые композиции, то они, сияя на противоположных стенах храма будут освещать друг друга изнутри, уничтожая всю силу и красоту своей стеклянной, пылающей солнцем субстанции.

Для интерьера храма бумажный картон витража — это всего лишь первый этап, увертюра к работе, которая будет длится много недель, а бывает, что и много месяцев. Но для любителей и знатоков искусства он является самостоятельным мастерским произведением искусства. Отдельным, поскольку возникающий на его основе витраж порой отличается от своего прототипа. Работая со стеклом, мастер иногда что-то меняет, добавляет, дополняет. Не так уж много, но тем не менее он оставляет после себя не один, а два шедевра своего творческого видения.

После многодневного создания первоначального, бумажного проекта будущий витраж вместе с набором других картонов, приготовленных для всех окон храма, поедет в витражную мастерскую. Там ждет его настоящая лаборатория средневекового алхимика, банки с разноцветными порошками, прессы для выдавливания свинцовых шин, алмазные ножи для резки стеклянных поверхностей и печи для выжигания покрытых рисунком и патиной маленьких стеклышек будущего монументального витража.

И везде стеклянные поверхности – сотни, тысячи оттенков красок — кто их сосчитает, чей глаз распознает тонкие различия. Достаточно на стекольном заводе в чан с расплавленным песком добавить на один килограмм, на одну лопату больше какого-либо красителя и вот перед нами новый, еще не названный цвет. Большие стеллажи, сколоченные из грубых досок, стоящие вдоль всех стен мастерской, хранят несметное множество стеклянных поверхностей, сияющих цветами тысяч радуг. А у окон — монтажные столы, одни деревянные, другие стеклянные, те, что служат для окончательного соединения витражной материи.

Витражной… то есть какой? Витраж — это стекло, но не оно здесь самое важное, стекло лишь процеживает текущие к нам воды света. Воды живые, переливающиеся в ритме летящих облаков, угасающие в сумерках, сияющие на рассвете. Более того, переливающиеся в ритме красок, поскольку разные оттенки цветов по разному интерферируют в солнечных лучах. Поэтому один раз мы видим более темную фигуру святого на светлом фоне, а в другой раз, в другом освещении того же самого витража — наоборот. Витраж — это диафрагма, на которой компонуется материя солнца, свет Фавора. Ибо внутри храма солнечные лучи рассказывают уже о ином, горнем свете. Так является нам Свет Света, Свет Сына Человеческого пролитый на преображенный мир, на преображенного человека.

В витражной мастерской царствуют мастера-витражисты, ремесленники, которые точность своей работы совершенствуют годами. Поэтому большинство даже профессиональных художников останавливаются на пороге витражной мастерской и доверяют мастерству и знаниям ремесленников свои картоны. И лишь немногие сами решаются вступить в этот закрытый для посторонних дом «стеклянной алхимии», который требует от них окончания следующей, на этот раз «витражной Академии». Так было и с нашим художником, который будучи мастером формы и цвета, стал также властелином стекла и света.

Сначала картон раскладывают на столе – даже большем, чем тот, в мастерской – он может быть даже длиной 8 метров, но и этого недостаточно, чтобы за один раз совершить первый из двенадцати подвигов Геракла, которые нас ожидают. Снова нужно будет перемещать монументальную композицию, чтобы вычертить все необходимые для изготовления витража шаблоны. Под картоном укладываются два рулона белой бумаги, один немного тоньше, другой немного толще, а между бумагой и картоном — два слоя черной кальки. Теперь рука художника, вооружившись твердым, тонко заточенным карандашом, движется серединой каждой черной линии витражного рисунка. Движется очень точно, поскольку не может даже на миллиметр сойти со своей центральной дорожки. Сантиметр за сантиметром переводит графику на бумагу, лежащую под калькой. Это длиться много часов, рука проделывает сотни метров, а может быть даже километров, прежде чем достигнет конца своего пути. Ведь это будут одни из наиболее дорогостоящих из созданных в этой мастерской витражей с чрезвычайно маленькими стеклами и с очень густой сеткой оловянных линий.

Наконец первый подвиг завершен и можно приниматься за второй подвиг Геракла. Картон снимают и позволяют ему вновь свернуться в рулон, в этом виде он будет ждать дальнейших этапов работы над витражем, а черную кальку складывают, чтобы использовать ее для копирования следующего картонного проекта. На двух рулонах бумаги появились две идентичные копии рисунка, скопированного с картона. Тонкие и эфемерные они немного напоминают первоначальный эскиз углем, но гораздо более точный, с точностью до миллиметра обозначающий маленькие окошки витража. Теперь каждой из сотен пар этих бумажных поверхностей присваивается свой порядковый номер. После окончания работы более тонкий рулон бумаги сворачивается – позднее он будет служить картой для укладки стеклянных окошек витража,

Третий подвиг заключается в том чтобы рисунок на более толстой бумаге точно разрезать на отдельные шаблоны. Для этого служит специальный нож с двумя лезвиями. Он позволяет отбросить полоску бумаги, соответствующую в витраже толщине свинцовой шины, соединяющей стеклянные окошки в окончательный витраж. Ее толщина всегда одна и та же, меняться может только ширина шин. Теперь каждый обозначенный номером шаблон с точностью до миллиметра определяет форму будущего стеклянного окошка витража.

Четвертое задание, которое – выполнить в данном случае может только художник – это подбор цвета стекла для каждого шаблона на основании палитры цветов, обозначенной на картоне витража. Это творческая работа, при которой можно будет наконец можно будет поделить один оранжевый и один розовый цвет с бумажного проекта на десятки оранжевых и розовых оттенков стекла с едва различимой разницей цветов.

Пятым подвигом будет точное вырезание каждого окошка из выбранных художником стеклянных поверхностей. Здесь неточность в один миллиметр может затруднить окончательную сборку витражной секции. Две, три ошибки накладываясь друг на друга, помешают сложить сотни стеклянных осколков в единую композицию. Поэтому эту работу всегда выполняет специалист-витражник, который годами тренировал свою руку в умении владеть алмазным ножом для резки стекла.

Теперь на стол вновь укладывается более тонкая, скопированная через кальку бумажная карта, а на каждом ее квадратном сантиметре укладывается соответствующих кристалл цветного стекла – сотни, тысячи кристаллов – если речь идет о целой 15-метровой композиции. А ведь бывают еще большие. Эта головоломка является шестым подвигом Геракла, совершить который становится возможным только благодаря тому, что все лежащие теперь под каждым осколком цветного стекла бумажные шаблоны были предварительно пронумерованы.

После этого будут еще более сложные творческие задачи. Художник возьмет в руки каждую из сотен и тысяч стеклянных пластинок и черной, густой патиной, предназначенной только для нанесения рисунка заполнит их от первой до последней графическими и шрифтовыми формами. В течение одного дня несколько сотен стекол, в течение недели — несколько тысяч, в течение месяца — десятки тысяч. Ежедневно расписанные стекла будут отправляться в печь, где рисунок вплавится в стекло навсегда.

Хотя седьмой подвиг Геракла будет длиться долго, неделями, а может даже месяцами, он совсем не будет закончен с моментом обжига последнего стекла. Небольшая часть стеклянных пластин лопнет во время обжига, нужно будет еще раз подобрать цвет стекла, еще раз нанести рисунок, еще раз вплавить его в стекло в витражной печи. И лишь тогда седьмой подвиг Геракла будет завершен. А восьмой подвиг – это повторение седьмого, только теперь наноситься на стекло и обжигаться будет цветная патина. Своя для каждого цвета витражного стекла – в зависимости от творческого видения и таланта художника. На красные стекла можно нанести амарантовую или розовую патину, чтобы заиграла она диалогом красок, а на голубые — ультрамарин, а можно сломать цвета и соединить краски с противоположных сторон радуги. И вновь недели работы, прежде чем тысячи стекол будут готовы к тому, чтобы создать из них окончательный витраж. А каждое из этих стекол от момента их вырезки по меньшей мере десять раз побывало в руках художника.

Девятый подвиг — это кропотливый процесс укладки и корректирования всех обожженных стекол в отдельные секции витража. Это делается на мольберте из толстого матового стекла, который обычно ставят напротив окна. Солнечный свет позволяет добиться освещения идентичного тому, которое воспламенит цвета витража в интерьере храма. Секция за секцией возникает вся цветная композиция пока еще без графики свинцовых жилок. Одни только цветные элементы витража удерживаются на стеклянной поверхности маленькими шариками пластилина. Теперь наступает заключительный этап проверки и замены стекол, если возникнет такая необходимость. Это самый удобный момент, чтобы исправить рисунок, патину или оттенок стекла. Это длится еще несколько следующих дней, поскольку вновь нужно снова вырезать, расписывать и покрывать патиной заменяемые кусочки стекла.

Десятый подвиг — это тщательное перенесение целых секций витража, стеклышко за стеклышком, на деревянные столешницы, где все стекла подвешиваются на паутине свинцовых шин различной толщины. Это задание выполняет ремесленник под руководством художника, который решает, какой должна быть ширина свинцовой шины в данном месте. Затем каждое свинцовое соединение припаивается каплей олова, после чего почти готовая витражная секция передается самому младшему подмастерью витражной мастерской. Это он заполняет свинцовым суриком все, даже самые маленькие промежутки между свинцовыми шинами и стеклом. Через несколько дней, когда сурик высохнет, происходит окончательная чистка загрязненного суриком витража и упаковка его в прочные, деревянные, выстланные соломой ящики. Его стеклянная субстанция должна быть доставлена в целости и сохранности в храм, находящийся на расстоянии десятков, а иногда и сотен километров.

Одиннадцатый подвиг Геракла — это монтаж готовых секций в окнах храма. Витражных дел мастера умеют вставить целое большое витражное окно в течение одного дня, но и так поездка длится около недели. Нужно вставить секции в железные прутья, замуровать их в масверки окон и стен храма, произвести монтаж ветровых ферм — тонких железных прутьев разделяющих большие поверхности секций на меньшие части. Они применялись всегда в качестве защиты витража от прогибания под порывами ветра. Ведь витраж — это огромный парус сложенный из соколков стекла соединенных самым мягким из металлов – свинцом. Его необходимо предохранить от порывов ветра и оседания под собственной тяжестью. И собственно на этом мы должны были бы закончить перечисление подвигов Геракла, но где же двенадцатый подвиг?

Есть и двенадцатый. Лишь теперь художник впервые видит свою работу во всей красе. Стоя перед огромным витражом, впервые видит плоды своей многомесячной, а порой и многолетней работы. И вдруг он обращается к священнику:

– Смотрите, вон там, на лике святого я должен заменить стеклышко на более темное, а вот тут нужно поменять цвет стекла. Мы приедем через три дня, до конца недели и заменим все, что необходимо. Пожалуйста, не разбирайте леса.

– Не нужно, мастер — отвечает священник – таких мелочей никто не заметит, ни я, ни мои прихожане.

– Как это никто! А ангелы в небесах? Как я перед ними потом за халтуру отвечу?


 


| ГЛАВНАЯ | КОНТАКТ | ХУДОЖНИК | ТВОРЧЕСТВО | КАТАЛОГИ И МАТЕРИАЛЫ | ФИЛЬМЫ | ВЫСТАВКИ | ПАТРОНАТЫ | Deep. © 2011-2017